mk.ru : Московский комсомолец

 

За свои 88 лет Виктору Васильевичу Балабанову много где удалось побывать и много чего повидать. Его историй хватит на несколько пухлых томов. Родился он в Пензенской губернии в многодетной семье сельского фельдшера. Школу окончил в Оренбуржье, поступил в ветеринарный техникум, потом попал на фронт. Боевое крещение Балабанову пришлось принимать в Сталинградской битве, потом была Курско-Орловская дуга. Отвоевался он в 1944 году, но перед друзьями было не стыдно: служил в военной разведке и трижды был награжден медалями “За отвагу”.

 

В середине 1940-х Виктор Балабанов три года служил на флоте во Владивостоке, параллельно посещая художественную студию при клубе моряков – к рисованию его тянуло с детства. После службы, в 1948 году Виктор Васильевич подался в Адлер – уж очень расхваливал когда-то его отец этот южный городок. Балабанов снял комнату и устроился работать при местном кинотеатре – рисовал рекламные афиши. Его работы не остались незамеченными – когда в адлерской школе освободилось место учителя рисования и черчения, Балабанову предложили его занять. Общаться с детьми ему понравилось, но еще больше увлекала его возможность стать профессиональным художником, и он начал готовиться к поступлению в институт.

 

Планы Балабанова рухнули в одночасье.

 

 

– У нас в Адлере сложился свой небольшой кружок интеллигенции, в который входили помимо меня врач, учитель английского, главбух птицефабрики, летчик-истребитель и председатель охотхозяйства, – вспоминает Виктор Васильевич. – Частенько мы коротали время вместе. О чем обычно разговаривают в мужской компании? Охота, женщины, последние новости… Но политики мы почти не касались, разве что анекдоты иногда рассказывали.

 

Анекдот-то и подвел Балабанова под статью. Речь в нем шла о рыбаке, вытащившем посреди ночи из реки тонущего человека. Да вот беда, человеком этим оказался вождь народов. И когда Сталин пообещал в знак благодарности исполнить любое желание своего спасителя, рыбак упал на колени и взмолился: “Дорогой Иосиф Виссарионович! Вы только никому не говорите, что я вас спас от смерти! Это будет для меня лучшей наградой”.

 

Осенью 1952 года Балабанова взяли под арест, посадили в одиночную камеру. В апреле 1953 года состоялся суд. Вместе с Балабановым судили и его товарища по кружку интеллигенции, врача Николая Адлера (последний, кстати, тоже имеет отношение к нашему городу –
в 1920-х годах он окончил омский мединститут). Николай Николаевич тоже неудачно пошутил, после чего ему приписали “пропаганду войны”.

 

 – Из нас, видимо, для солидности, попытались сколотить группу антисоветчиков и вынесли приговор в один день. Мы оба получили от сочинского трибунала по 25 лет, а мне еще к тому же присудили поражение в правах на пять лет, – говорит Виктор Балабанов.

 

 

Из Сочи Балабанова повезли в Краснодар, потом в Москву, в центральную пересыльную тюрьму “Красная Пресня”, оттуда – в Красноярск. Конечной целью “путешествия” должен был стать Норильск. В сентябре 1953 года Балабанов ждал отправки речным путем в НорЛАГ, но осень в тот год выдалась необычайно холодной, и Енисей встал раньше обычного. Тогда Балабанова этапировали в Омск.

 

Недели две он провел в пересыльной тюрьме, а потом оказался в лагере. По словам Балабанова, после смерти “отца всех народов” и расстрела его главного помощника Берии отношение к политзаключенным стало чуть мягче, чем раньше. В действиях охранников чувствовалась подспудная растерянность: что дальше будет? Заключенным разрешили выписывать газеты, тогда как раньше любая информация из внешнего мира была запрещена. Но все же про основное призвание “политзэков” – каторжный труд по 12 часов кряду на возведении будущих объектов социалистической гордости – никто не забывал.

 

Заключенных делили на бригады, по 20-30 человек. У бригад были различные специализации: одни копали землю по заранее сделанной разметке, другие занимались закладкой фундамента и т.д. Жили “политические” в бараках, вмещающих 4-5 бригад.

 

Лагеря находились на территории городка Нефтяников. По воспоминаниям очевидцев, в начале 1950-х Нефтяники представляли собой практически одну сплошную зону, огороженную по периметру колючей проволокой.

 

Барак, в котором поселили Виктора Васильевича, располагался недалеко от нынешней площади Лицкевича, а первый объект, в строительстве которого он принял участие – это омский нефтезавод. Он же и был главным объектом, в скорейшей сдаче которого были заинтересованы не только нефтяники, но и высшее руководство страны. Для решения этой задачи в 1950 году был специально создан ИТЛ Омсктроя, а в 1953 году переброшен ему на подмогу еще и Камышлаг.

 

Но руками политзэков в Омске строился не только нефтезавод. Виктор Васильевич, к примеру, за два с половиной года успел “поработать” еще и на строительстве ТЭЦ-3, станции Комбинатской, а также в литейном цехе завода подъемных машин (бывшего комбайнового завода).

 

 

По некоторым данным, количество заключенных в лагерях, базировавшихся в Нефтяниках, в 1953-1954 годах могло достигать 20-25 тысяч человек. Большая часть политзэков отбывала свои сроки по 58-й статье –
“Контрреволюционные преступления”, той самой, по которой осудили и Виктора Балабанова.

 

– Если бы можно было переписать страницы вашей жизни, связанные с приговором и заключением, вы согласились бы? – спрашиваю я у Виктора Васильевича. Ответ оказывается для меня неожиданным.

 

– Я бы согласился просидеть еще столько же! Среди политзаключенных было много представителей элиты – интеллектуальной, культурной, артистической… Ты словно бы попадал в другой мир! Образ мышления этих людей, их манеры, стиль общения, принятый в той среде, – для меня все это было внове.

 

Среди тех, с кем столкнулся Балабанов в омских лагерях, были знаменитый в СССР тенор Николай Печковский и ученый-востоковед Лев Гумилев, сын поэтов Николая Гумилева и Анны Ахматовой, и сам обретший к концу жизни всемирную известность. Его Балабанов запомнил как крайне болезненного человека.

 

– Бригада землекопов, к которой он был приписан, старалась почаще оставлять его всеми правдами и неправдами дневальным, – объясняет мой собеседник. – Пока Гумилев следил за порядком в бараке, товарищи “закрывали” его норму на работе. 

 

– А никто из бригады не возмущался, что ему поблажки делаются?

 

– Вы поймите, это ж ведь не уголовники. Тут царили совершенно другие нравы. К примеру, в столовой можно было встретить такие объявления: “Кто потерял ручку? Зайдите в такой-то барак, обратитесь к дневальному”. Или: “Найдены три рубля. Забрать можно у того-то”. Ни мата, ни наколок, ни принятой в мире воров иерархии у нас не было. Помню, один уголовник из нашего барака стал вызывающе себя вести, так политики его взяли и отлупили! После этого он притих. Так вот, у уголовников дневальными становились авторитетные воры, а у политзаключенных – те, кто наименее приспособлен к тяжелой физической работе.

 

– А как Гумилев ухитрялся писать?

 

– У него были самодельные блокнотики из бумаги. А прятал он их в ватный матрас. Иногда заключенные из других бараков спрашивали про Гумилева: “А чего ваш дневальный доходяга такой?” А мы отвечали: “Ты не смотри на это. Он грамотный! Он писатель!”. О том, что его мать и отец – поэты, никто и не знал, а сам он это не афишировал.

 

– Вы с ним общались?

 

– Близко – нет, хотя мы около года прожили в одном бараке. Но вы представьте, что в помещении живет больше 100 человек, все простран-ство заставлено двухъярусными кроватями. Общаешься, в основном, с тем, кто рядом, или кто чем-то тебя заинтересовал. Мне вот дед один понравился, поразил своей смиренностью. Я с ним познакомился. Оказалось, что это священник Исакиевского собора, получивший свой первый срок еще в 1927 году. “А что ты такое натворил?”– спрашиваю. “Большевики хотели выяснить у меня, знаю ли я, где хранятся соборные ценности, и я сказал, что знаю”. Понимаете?! Он даже здесь не мог соврать. А когда от него потребовали указать место, он ответил, что не скажет: “Потому как эти ценности принадлежат церкви, а церковь принадлежит народу, а вы – люди антирелигиозные и антинародные. Я не могу предать свою веру, и отдать их вам”. С тех пор срок ему постоянно продлевали, но, несмотря на это, священник так и не раскрыл свою тайну.

 

– Заключенные не боялись делиться своими историями?

 

– Чаще всего говорили о быте. Получил весточку из дому? Как себя сегодня чувствуешь? Кому какой сон приснился? А откровенничали редко. Разве когда кто-то с кем-то близко сходился. Там все с опаской относились друг к другу, зная, что в бараки подсаживают сексотов, или “наседок”, как иногда их у нас называли. Те могли “дунуть” начальству, и после этого человек мог попасть на более тяжелые работы.

 

 

Виктору Балабанову посчастливилось выйти на свободу гораздо раньше срока, через два с половиной года. В 1955 году с него были сняты все обвинения, а в 1962 году военный трибунал МВД по Краснодар-скому краю официально реабилитировал Виктора Васильевича в связи с отсутствием в его действиях состава преступления. 

 

Вскоре после освобождения Балабанов побывал в Адлере. Его друга, врача Николая Адлера, к тому времени тоже уже выпустили. Встретившись, они сели и стали думать: “Кто же в нашей компании Иудой-то был?”. Восстановив в памяти шаг за шагом события прошлых лет, друзья сошлись во мнении, что, скорее всего, доносчиком был главбух птицефабрики. Но мстить не стали: колесо времени вертеться вспять все равно не заставишь. 

 

Мечта Балабанова окончить художественный институт так и осталась мечтой, но он до сих пор, несмотря на солидные годы, рисует для души. К Прииртышью за эти годы –
а прожил он тут без малого полвека –
Виктор Васильевич прикипел душой. Какое-то время он работал в тресте “Железобетон” художником, затем вернулся на стезю учителя рисования, устроившись в одну из город-ских школ. 

 

В Омске Балабанов встретил и свою любовь – врача Валерию Ивановну.

 

Но и после того, как 16 лет назад овдовел, все равно не захотел перебраться поближе к племянникам в Краснодарский край. Говорит, что не сможет без ядреной сибирской зимы и ласкающих глаз степных пейзажей, где, в отличие от кубанского приволья, все дышит воспоминаниями.

 

 

 

 Арина Южная.

 

 

Находясь в омском лагере, будущий всемирно известный ученый, автор пассионарной теории этногенеза Лев Гумилев находил в себе силы заниматься научной работой. Для него это было уже второе заключение. Первый срок он получил в 1938 году. Его, четверокурсника Ленинградского университета, осудили на пять лет, якобы за участие в антисоветской группировке, и отправили в Норильский лагерь.

 

В 1944 году Гумилев пошел добровольцем на фронт, участвовал в штурме Берлина.

 

К моменту ареста в 1949 году Лев Николаевич успел восстановиться в вузе и окончить его, защитить кандидатскую диссертацию на степень кандидата исторических наук и работал в ленинградском Этнографическом музее.

 

Если первый свой срок он получил за любовь к отцу, расстрелянному в 1921 году поэту Николаю Гумилеву, то второй раз сел за мать, Анну Ахматову, попавшую в 1946 году в опалу. Как только сын двух поэтов попал в руки чекистов, начались пытки. «… Старались выбить у человека признание и подписать заранее заготовленный следователем обвинительный приговор. Так как я ни в чем не хотел признаваться, то избиения продолжались в течение восьми ночей», – вспоминал позже Лев Николаевич.

 

Обвинения следователей были чудовищными в своей нелепости. Гумилева то уличали в подготовке покушения на Жданова с подачи матери, то требовали признаться в том, что Анна Ахматова сотрудничает с английской разведкой. Получил он 10 лет исправительно-трудовых лагерей. «Прокурор, к которому меня возили на Лубянку из Лефортова, объяснил мне, сжалившись над моим недоумением: «Вы опасны, потому что вы грамотны… – рассказывал Гумилев. – После этого я был отправлен сначала в Караганду, оттуда наш лагерь перевели в Междуреченск, который мы и построили, потом в Омск, где в свое время сидел Достоевский».

 

И без того слабый здоровьем, к началу 1950-х годов Гумилев совсем сдал. Ему оформили инвалидность, что хотя бы частично спасло его от тяжелой работы.

 

Долгое время пользоваться карандашом и бумагой заключенным строго запрещалось, и Гумилеву приходилось держать весь материал будущих книг в голове. Когда же после смерти Сталина железная хватка системы немного ослабла, ему разрешили делать записи. По некоторым свидетельствам, он смастерил заплечный короб, в котором всюду носил с собой листы с текстами будущих книг.   

 

Только в мае 1956 года дело Льва Гумилева было пересмотрено. Его реабилитировали в связи с отсут-ствием состава преступления. Из воспоминаний жены Гумилева Натальи Викторовны: « Лев Николаевич привез из заключения две готовые книги: «Хунну», которую он очень ценил, и «Древние тюрки».

 

В 1989 году омскому “Мемориалу” он прислал трогательную памятную телеграмму.